(no subject)

[aridmoors]

Дзиро Коидзуми.
Основано на реальных событиях. Никакие имена не изменены.

1.
...Первый раз мы увиделись с ним в дорогом кафе. Я тогда работал в университете, и мне приходилось трудно — надо было искать подработку, с которой всегда сложности. Не иметь денег не принято, и я назначал встречи в дорогих кафе — это было удобно и привычно тем, с кем я встречался, да и мне помогало на некоторое время почувствовать себя в фешенебельной обстановке, среди бизнес-мен и бизнес-леди. Он опоздал на 5 минут — на первую встречу! Немыслимо в этой стране, где поезда приходят с точностью до секунды, а опоздание на десять минут без уведомления может оправдать только внезапная смерть. Ожидая его, я то и дело поглядывал на открывающиеся двери и входящих посетителей, пытаясь угадать — этот? Или этот? А может, вообще не придет?

Но он пришел. Я всегда угадываю тех, с кем встречаюсь, да и заметить его было нетрудно: он торопился, смущался и озирался по сторонам. Я еще тогда понял: он беден. Он явно чувствовал себя, как человек, редко появляющийся в дорогих кафе и ресторанах, и потому не знающий, как себя вести и куда себя деть. Он приближался к моему столику быстрой походкой, и издалека было видно, что у него плавные движения — занимается чем-нибудь, подумал я, борьбой или танцами, что ли? Я, как всегда, попробовал определить возраст — 25, 27? Было темно и не видно его лица.

Он взял себе кофе и присел за мой столик. Явно никогда не ходит в бары — высокий стул причинял ему массу неудобств. Он с трудом устроил свой портфель на коленях и посмотрел на меня с удивительно открытой и доброй улыбкой. Я назвался и предложил представиться ему. Он, спохватившись, выхватил свой съезжающий портфель и, порывшись, протянул мне визитку. «Дзиро Коидзуми. Благотворительное общество организации...» Я не смог прочитать иероглифы.

- Вы там работаете?
- Ннет... То есть да. Видите ли... это моя организация, я там добровольно.
- А работаете где?
- Ну, там. Там и работаю. Волонтером.

Подозрительный тип, почему-то подумалось мне. «Работаю волонтером». Врет, что ли? Да нет, зачем, хотел бы врать — врал бы в другую сторону. Мол, менеджер крупной компании. А может, он чудаковатый богач? Бывают же такие. Вон, у него свитер с дыркой. Обычный человек бы со стыда умер. В этой стране. А этому все равно — будто не замечает моих взглядов. Странно. Впрочем, какая мне разница.

- Сколько вам лет?
- Сорок два.

Я не поверил. Не могу же я на полтора десятка лет ошибиться. Он смотрел мне прямо в глаза, видя мое замешательство, и улыбался одними кончиками губ. Свет теперь падал на его лицо, и вокруг глаз были видны морщинки, «гусиные лапки», как их называют здесь женщины, морщинки улыбчивых людей, которым за сорок. Черт, где он научился так двигаться?

- Вы борьбой занимаетесь?
- Занимаюсь. То есть, занимался. Раньше. А что?
- Нет, ничего.

Тогда я заметил, что он всегда улыбается. Не для вежливости, а от души, просто потому, что ему нечего скрывать и некого бояться. Здесь, в стране, где люди не смотрят друг другу в глаза, он никогда не боялся встречаться взглядом. Казалось, ему искренне хочется праздновать жизнь — и поэтому он был жизнерадостен.


2.
Он действительно был беден, хотя в это было сложно поверить — бедные редко бывают настолько открытыми и простыми. Впрочем, богатые тоже. Он жил далеко, на севере, за городом, в небольшой деревеньке под названием Охара. Мне казалось, что у него там должен быть дом, и я спросил, «у вас там собственный дом?», но он только ответил «нет». Он не хотел говорить, но под моим нажимом и расспросами рассказал, стыдясь и стараясь тщательно скрыть этот стыд, что живет в старой хибаре, которая когда-то принадлежала другу. Не платит ничего за съем. По рассказу стало ясно, что какой уж там съем, там уж и кухни-то нет, так, практически просто стены и крыша. Я понял, как он может перебиваться без работы. И ведь худой, как черт, а мышцы все равно есть — позавидуешь.

Он рассказал, что друг — владелец горы, на которой стоит этот домик, и позволяет ему брать в лесу дрова и все, что ему будет нужно. Чтобы дойти до дома, нужно забраться в гору, а там наколоть дров, натаскать воды. Спортивно, и зарядки не надо. А на работу в свою организацию он ездит на машине — ему там дали машину, это часто бывает, здесь ведь много брошенных и ненужных машин. Он работает с инвалидами, с больными. Это не очень большая организация, но они надеются, что их заметят. Иногда надо встречаться с мэром города.

Все-таки это был очень странный рассказ. Было почти невозможно поверить, что в этой насквозь задокументированной стране, где на учете каждая пядь земли и каждый вздох гражданина, можно жить вот так, без работы, без дома — и при этом водить машину, встречаться в кафе в центре города, ездить пожимать руки городскому управлению и работать в какой-то благотворительности. Зачем? Почему он живет именно так? Не бомж, не старик, не слабоумный. Ведь я же вижу, что он много работает, что он активен, что он честный, прямой, простой человек. Где его семья? Дом? Откуда он? Что его заставило стать вечным волонтером? Мне до дрожи хотелось узнать все это. Что за история могла случиться с этим человеком, что могло вытащить его с давно проторенных, всем известных и доступных дорог? Но здесь, как во время войны, не спрашивают, что случилось.

В эту встречу я заметил, что он покашливает. Не сильно, но постоянно, и как-то нехорошо — глубоко и мучительно. И еще, что от него несет табаком за версту. Сильный запах, какой бывает от людей, курящих давно и беспрерывно. Раньше я не мог этого заметить, мы встречались в прокуренном месте. Теперь этот запах и этот кашель бросались в глаза. Я подумал, что он, должно быть, смолит постоянно — когда едет домой в машине, вечером в этой своей хибаре. Я представил его одного, в убогой комнате с соломенными матами на полу, с тусклой лампочкой под низким потолком, и как под этим потолком стоит сизый дым. Было почти невозможно представить, чтобы этот человек не улыбался. Но он, наверное, не улыбается, когда курит один в своей комнате... и когда выходит курить за двери от своих больных.

3.
Я хочу стать пилотом самолета, - говорит он, как всегда открыто и по-доброму смотря на меня, так, что верится ему как-то сразу и само собой, даже если то, что он говорит, ни в какие ворота не лезет. Ни разу я не видел взрослых японцев, которые хотели бы стать пилотами. Зачем? Это мечта романтиков, а здесь нет романтиков, одни прагматики.
Я спрашиваю:
- Зачем?
- Понимаете, - говорит Дзиро, улыбаясь, - я хочу, чтобы со мной в небо поднимались мои больные. Ну, инвалиды.

Я представляю себе людей на колясках и Дзиро в пилотной шапке-ушанке рядом с маленьким самолетом на залитом солнцем крохотном японском аэродроме. Бред, я же представляю шапку из старых русских военных фильмов... хотя причем тут это, вся картина решительно фантастическая.

Я говорю:
- Я не понимаю.

Он волнуется, принимается объяснять:
- Это очень важно. Понимаете, я не знаю, как объяснить. Здесь, на земле, у нас очень много границ. Препятствий. Везде правила. Только сильные могут нормально жить. А там, в небе — свобода. Там нет рамок. И я хотел... я хочу... чтобы они это поняли. Почувствовали свободу. Чтобы им тоже...

Он сбивается, замолкает. Он явно думает, что здесь, среди респектабельных мужчин и женщин, объясняя все это едва знакомому человеку, он выглядит глупо и жалко.
А мне именно в этот момент начинает казаться, что если бы все люди были, как он, нам никогда не пришлось бы чувствовать себя одинокими.

Я собираю всю свою искренность и говорю ему тихо:
- Я понимаю. Я знаю.

4.
...Это было уже к концу встречи, не помню, какой по счету. Он полез в портфель, чтобы передать мне деньги, но закашлялся этим своим нехорошим кашлем. Что это все-таки? Бесконечное курение? У меня в памяти всплыл плакат из местной студенческой поликлиники: «Щемит в груди? Что это — неразделенная любовь? Нет! Это туберкулез!».
Или рак, подумал я. Плохо он кашляет, слишком плохо.

Мне ужасно захотелось спросить, есть ли у него страховка. Запрещенный вопрос, неприличный вопрос, недозволенный. Здесь об этом не говорят. Медсестры, видя, что перед ними бедняк, тихо отводят его в сторону и спрашивают шепотом, оглядываясь по сторонам — как бы кто не увидел! - «У вас есть ЭТО?»
«Это». Слово «страховка» нельзя произносить. Если ее нет, врачу, тоже шепотом, за ширмой, докладывают: «У него НЕТУ!» И всем понятно, чего.

Поэтому я подавил свой позыв быть откровенным и спросил осторожно, стараясь , чтобы звучало непринужденно:
- Когда вы последний раз были у врача?
Дзиро поднял голову.
- Пять лет назад.
- Почему?

Он сразу понял, о чем я спрашиваю. Конечно, не о том, почему он тогда был у врача. Я спрашиваю, почему он так долго не был. Я спрашиваю, есть ли у него страховка.
Он фальшиво засмеялся, как-то слишком беспечно махнул рукой.
- Мне не нужно. Я здоров. И вообще, я не люблю больницы...

Он нашарил наконец в своем портфеле деньги, вытащил и протянул их мне, низко наклонив голову, в обеих вытянутых руках, как подношение богу — старинный японский жест искренней благодарности, сейчас так уже не благодарят.
У меня упало сердце.
Прости меня, Дзиро. Я не знаю, кто из нас беднее. Я должен взять эти деньги. Твоя страна в последнее время меня не очень-то жалует.

5.
...Мы сидели в дешевой забегаловке и хлебали скверный кофе. Дзиро сегодня был не в духе. Он улыбался, как всегда, и выглядел вполне свежим и жизнерадостным, но мне почему-то казалось, что что-то случилось. Просто чувство. В этой стране всегда надо полагаться на чувство. Здесь никто никогда ни о чем не рассказывает.

- Что новости? - говорит Дзиро.
- Да вот, все кругом говорят о Яманаке. Ты знаешь профессора Яманаку?

Дзиро вдруг одновременно мрачнеет и становится виноватым. Это еле заметно. Это можно понять, только если достаточно давно знаешь этого человека.
- Яманака? - говорит Дзиро, - А, ну да, это ваш профессор. Про него сейчас новости все время.

Мне кажется, что он пытается быть исключительно вежливым, а если японец пытается быть исключительно вежливым, это значит, что ему хочется скрыть свои чувства.

Я провоцирую.
- Что ты думаешь о Яманаке?

Я особенно не рассчитывал на какой-то интересный ответ. Я не думал, что открою сейф с чьим-то сокровищем. Что, в конце концов, Дзиро мог думать о Яманаке? Что мы все можем думать о Яманаке? О восходящей звезде японской науки, гордости городского университета, нобелевском лауреате, первом за двадцать пять лет... впрочем, тогда он еще не был лауреатом. Тем более.

Дзиро сказал, улыбаясь и глядя на меня виноватыми глазами:
- Мне не нравится Яманака.

Он говорил так тихо и выглядел таким виноватым, что я изумленно спросил:
- Почему?
- Я его видел.
- Где ты мог его видеть?

Это было совершенно немыслимо. Еще никогда я не был так уверен, что он, наконец, морочит мне голову. Можно жить на окраине, можно не иметь паспорта и прописки, можно даже отапливаться неведомыми дровами из вечно мокрого японского леса, но встречаться при всем этом с профессором Яманакой!

Дзиро наклонил голову и сказал, грустно улыбаясь:
- Я работаю с больными. В моей организации. Понимаешь, в Японии очень плохо с помощью инвалидам, и мы с ними работаем. Нам нужны были стволовые клетки.

Это было очень странно. И опять ни в какие ворота не лезло. Стволовые клетки. Яманака. И безработный Дзиро. Я только и мог вымолвить:
- Зачем?

Дзиро помолчал. Посмотрел мне прямо в глаза своим пронзительным взглядом.
- Понимаешь, есть такая болезнь. Когда мышцы медленно превращаются в кости.
- Что?
- Такая болезнь. Очень редкая. Когда мышцы превращаются в кости.

Наверное, я выглядел ошарашенным, потому что он закатал рукав и показал на себе, медленно проведя большим пальцем вдоль выступающей вены у себя на предплечье.
- Вот, видишь, мышцы, вот такие, они превращаются в кости.

Это звучало, как какая-то страшилка про вуду. Слишком неправдоподобная и жестокая, чтобы быть правдой. Это чья-то злая сказка. Древняя магия. Мышцы превращаются в кости. Ничего не понимаю.

Я сказал:
- Ничего не понимаю. Что это значит? Что за болезнь?

Дзиро пожевал губы.
- Я не могу лучше объяснить. Это очень сложно. Понимаешь, это редкая болезнь. Очень старая. На всей земле, наверное, всего пятьсот человек ею болеют. У нас в Японии тоже есть. Но никто о них не знает. Их даже не лечат в больнице. Я же говорю, у нас очень плохо с помощью инвалидам. И в Японии их очень мало, моих больных. Понимаешь, с этими больными работаю только я. Знаю, где они живут, хожу к ним домой, помогаю. И мы в моей организации решили попросить Яманаку о помощи. Я написал письмо, что хочу с ним встретиться, поговорить о моих больных.
- А он?
- А он ответил, что с удовольствием, приходите пожалуйста, буду очень рад, буду польщен возможностью активно помочь вам. Витиевато и вежливо, ты знаешь. Да вот его письмо, я могу показать.

Он неожиданно достал из портфеля потрепанный макбук и раскрыл его передо мной. Нашел переписку, открыл документ. Да, это все было правдой. Вот письмо Яманаки, даже его подпись, от руки, прямо в цифровом документе — эта псевдоподпись, слепок реальной, которую просто копируют в каждый документ люди, полагающие себя великими, или которых другие полагают великими. Огрызок прежней, бумажной эпохи. «Польщен тем, что вы, мистер Коидзуми, оказали мне честь, написав... Буду счастлив... посильную помощь и сотрудничество...» Все, как положено. Это не вранье.

Я поднял на него взгляд.
- И что?
- Конечно, я пошел на встречу. Зашел к нему в кабинет. Стал рассказывать о себе и своих больных. Что я их всех знаю. Что их нельзя найти в больницах. О том, как им приходится жить. Им очень больно жить. Я рассказывал, что, кроме меня, пока никто с ними не работает. И он выглядел очень довольным. Он обрадовался. Сказал: «давайте работать». «Давайте, несите мне образцы крови». Понимаешь? Принести ему кровь... я, конечно, мог взять кровь, это не сложно, мы это уже делали, но вот так... Я спросил его: «вы что, даже не хотите встретиться с больными?». А он не понял. Спросил удивленно, как будто я ему что-то удивительное сказал - «зачем?». Я спросил его, как же он тогда собирается помогать. А он сказал растерянно - «статью опубликую...».

Дзиро помолчал.
- Я понял, что ему было наплевать на людей. Он хотел только, чтобы я принес ему кровь. Потому что он знал, что, кроме меня, никто не сможет ее достать. Он сам, со всеми своими больницами и официальными связями, не сможет ее достать. Я ему нужен был, чтобы делать свои исследования. А о людях он никогда не думал.

Дзиро теперь не смотрел на меня и перестал улыбаться.
- Я разозлился. Он писал мне все эти витиеватые фразы, обещал помочь. А когда я пришел к нему говорить о деле, выясняется, что его только образцы интересуют. Чтобы писать эти свои бумажки. Доклады. Ему все равно, что происходит за стенами его института. Я так ему и сказал. Прямо там, в его кабинете. Что он бессердечный человек, забывший о своем долге.
- А он?
- А он только спросил «вот как?».

Я повертел в руках пустой бумажный стаканчик из-под кофе. «Вот как?». Злая, циничная японская фраза, то, что в известной притче о бедном крестьянине перевели экзотическим «Так ли это?», и которая не значит ничего, кроме того, что сказанное собеседником отталкивается от сознания воспринимающего, как вода от жира.

Я представил себе роскошное, недавно выстроенное, с иголочки здание нашего Института Изучения Плюрипотентных Стволовых Клеток, один вид которого красноречиво говорит о количестве потраченных на него денег, сделанные под гранитный камень бесшумно раздвигающиеся входные двери, темные зловещие тонированные стекла — так что входящий видит только свое отражение, высокие потолки, тьму и тишину, которые не побеспокоит ни луч света, ни редкий посетитель, - и маленького Дзиро. Башня из слоновой кости...

Мы помолчали.
Я думал о Яманаке и об ученых вообще. Другой мир. Сложные научные проблемы, настолько далекие от реальности и настолько огромные, что нет времени спуститься на землю и подумать о бессильных мира сего. Нет времени подумать даже о себе — сил остается только на то, чтобы драться за свое место под солнцем, за свой клочок земли, свою лабораторию, свое исследование.

Дзиро сказал:
- Я ушел оттуда. Я не хотел его больше видеть. Мне было противно. Я не хотел работать с таким человеком.

Мне было одновременно и горько, что все так получилось, и стыдно за мир ученых, и жаль, что я не могу ему сейчас всего объяснить. Ведь он прав. Башня из слоновой кости...
Я сказал:
- Почему ты все-таки не дал ему кровь? Может быть, он смог бы что-нибудь сделать? Ведь главное — чтобы он смог что-нибудь для них сделать? Ты же упускаешь шанс получить эти клетки, нет?

Дзиро помолчал.
- Нет. Яманака не один во всем мире, кто работает со стволовыми клетками. Я поеду в Токио, там есть люди. Просто мы думали, что Яманака... все-таки он здесь, в нашем городе. И ты знаешь, сколько о нем все говорят.

Я знал. Знал и новости, и то, что все в городе говорят о нем с придыханием. Стоило заикнуться о том, что работаешь в университете, как тебя немедленно восторженно спрашивали: «у профессора Яманаки, да?!» Мне иногда казалось удивительно ирреальным, что столько людей с таким торжеством думают о человеке, которого никогда не видели.

Дзиро сказал:
- Знаешь, мне иногда кажется, что наша страна катится к гибели, и никто не хочет ее остановить. Мы часами сидим на работе, но мы давно уже ничего не производим. Мы разучились работать, потому что нам стало все равно. Я пойду.

Он подхватил свой портфель, встал со своего места и пошел к выходу. Я не поднял головы, я сидел и смотрел в стол, думая о той пропасти, которая отделяет мир сидящих в башнях и дворцах от мира простых людей с их некрасивыми и горькими проблемами. О горах исписанных бумаг и полученных званий, и о том, что, хотя каждый из нас может отчитаться за каждую бумагу и каждое звание, мне нечего сказать Дзиро.

Через две недели после этого разговора Яманаке присудили Нобелевскую премию. Городские газеты заполнили фотографии Яманаки-с-мэром, Яманаки-перед-аудиторией, Яманаки-перед-своим-столом, Яманаки-дающего-интервью. Университетские лекторы, восторженно рассказывая об этом национальном герое зеленым студентам, «забывали» упомянуть, что премия была поделена между ним и Джоном Гордоном, британцем. Почти все, что рассказывали о нем на таких лекциях, было ложью, которая выглядела, как правда. «Профессор Яманака первым подумал о создании плюрипотентных клеток! Никто до него не знал, что можно так сделать! Вы помните его известное интервью, где он говорит о том, что заставило его исследовать этот вопрос? Там он произносит историческую фразу: «Я посмотрел в микроскоп на маленькую яйцеклетку и подумал, что уничтожить такую клетку — это то же самое, что убить свою собственную дочь!»
Наверное, теперь никто не узнает, что из этого правда, а что было выдумано для камеры.
История идет своим чередом, но я иногда думаю, что в ее святые скрижали мы пишем не те имена.

Comments

[aerys.livejournal.com]

Первая мысль: ну и жизнь у них в Японии...
Вторая: она везде такова, просто мы привыкли не замечать.
Третья: именно об этом синдроме я читала. Описан, кажется, один случай в США.

[bytebuster463.livejournal.com]

Осилил. Респект автору.

[(Anonymous)]

правдиво , что самое обидное , во всех странах мира так .

[staerum.livejournal.com]

Сильный текст, спасибо.