(no subject)

[aridmoors]

А у меня вчера entrance party была. Нас собрали всех, новеньких этого года, в одной комнате, человек 8, все иностранные - из Китая, Нигерии, Германии, Тайваня - и устроили церемонию. Даже бутылку шампанского для нас открыли. Мне было так хорошо. У меня в жизни так давно не было ничего... настоящего.

А потом... ты понимаешь, я уже перестала верить. Я уже перестала говорить с иностранцами про СССР, сдалась, это же бесполезно. Привыкла: ты им говоришь, что ты из России, а у них одна неизменная реакция - "ааа, холодно, медведи, Путин?". И я уже ничего не говорю. Да, холодно, медведи, Путин, whatever. Глупо.
А тут Dean of the School встал и произнес, глядя то в бумажку, то на меня (я не знаю, почему на меня, наверное, потому что я у него под носом села, мне такое место дали), трогательную речь о том, как он и все они гордятся своим университетом, и как он хочет, чтобы мы все выросли в больших, правильных и честных ученых, и все здесь обязательно будут стараться нам помогать, и чтобы мы обязательно обращались, потому что все тут для нас и для будущего.
А потом он сел, и Эмико Нисимото, вся красная от смущения, встала перед нами в своей накрахмаленной до умопомрачения блузке, и, беспрерывно улыбаясь, стала расказывать, какие все профессора хорошие, и в каждом ее слове было видно, насколько серьезно она воспринимает все это, свою работу, этот институт, это маленькое мероприятие и вообще все, что ее окружает.

И новоприбывшие, такие молодые, зеленые, слушали ее и ничего не понимали. Они никогда ничего не понимают, они же не знают, что это в последний раз, что это все настоящее, и что больше ничего нет, и не будет, и никогда не было, и что жизнь - она вот она, вот такая, прямо сейчас, прямо вот в этот момент, и у Менделеева она была такая же, и у Эйнштейна, и у Ломоносова, и больше нет ничего, нигде не спрятано, ни от кого не укрыто, это вот все, что есть - этот момент, это мгновение, вот эта церемония и эти слова.

И вдруг, и это было так неожиданно, когда мы стали разговаривать, профессор Хейна, американец, сказал с уважением: "Ты из России? О, я знаю, у тебя наверняка сильная база, советских ученых мы все у себя знаем, СССР был очень, очень силен в науке, да... теперь нет, но раньше - мы все помним".

И это случилось так вдруг и было так странно, что я не знала, что сказать, потому что это первый раз, когда американец мне сказал что-то хорошее об СССР, что-то отличное от телевизора, от пропаганды, что-то такое... правдивое. "Мы знаем науку СССР, мы помним".

А потом одна девочка с угольно-черными, как воронье крыло, волосами, сидевшая спереди от меня, повернулась, чтобы тоже завязать разговор, и обнаружилось, что она из Турции, но детство прожила в Болгарии, и родители ее жили в Болгарии, и она сказала: "я устала говорить с иностранцами об СССР, потому что мне никто не верит, меня никто не понимает; они никто не понимают, какая это была трагедия - развал СССР, они все думают, что стало лучше, но я приезжаю к родственникам в Болгарию каждый год и вижу, как все становится только хуже и хуже; нет, капитализм не работает, капитализм - это тупик и разрушение; но меня никто не понимает".

И когда я горячо с ней согласилась и сказала, что, если бы не 91 год, я бы сейчас работала в каком-нибудь исследовательском институте дома, у себя на родине, и что я тоже не могу ни с кем говорить об этом, потому что мне никто не верит, потому что для всех них, по каким-то неведомым, непонятным причинам, из-за какой-то искаженной морали королевства кривых зеркал, уничтожение большой страны, распад, разъединение, расторжение уз братства народов - это хорошее событие.
И эта девочка из Турции, которую я совершенно не знаю, первый раз вижу, которая неизвестно какими судьбами оказалась в Японии, согласилась со мной. И это тоже было странно.

И еще было странно то, что нас слушала еще одна девочка, из Германии. И я никогда не видела, чтобы немцы так слушали. Потому что, по-моему, мы вдвоем поменяли ее мнение. Она сказала: "я никогда не видела, чтобы люди так говорили об этом. У нас в Германии об этом запрещено так говорить. Советский Союз, говорят нам, это репрессии и зло. Но я вижу, как вы, которые первый раз в жизни встретились, вдруг между собой соглашаетесь, что 91 год был ошибкой, и я же вижу, что вы испытываете совсем одинаковые чувства, и очень хорошо понимаете друг друга. И я не знаю, чему теперь верить."

Я уже давно не говорила никому о моей стране. Я стала думать, что правду можно замолчать. Что все это, наверное, ничего не значит - все искусство, вся наука, все то доброе и могущественное, что было создано совместными усилиями миллионов советских людей. Мне стало казаться, что это уйдет, просто исчезнет вместе с помнящим поколением. Что тьма сильнее, а те, кто стоит наверху, могут управлять людьми легко-легко, как если бы для этого просто надо было нажать пару кнопок.

Но, может быть, правду все-таки нельзя уничтожить?
Может быть, нельзя уничтожить искусство, и книги, и песни, и открытия, и первый полет в космос, и войну, и всех героев, и каждый настоящий поступок, и каждого настоящего человека...