(no subject)
Jul. 22nd, 2011 09:21 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aridmoorsСлышь, Ольга, вот еще один след. Помнишь, я говорила, они в начале революции были ужасно наивными и думали, что человек станет человеком сам по себе, сразу, если просто взять и начать с ним по-человечески обращаться. Думали, все сразу счастливо заживут, и будут кругом радуги и пони. Я еще один след этого нашла. Неисторический, так, но такие следы все время попадаются в разных местах. Это не про образование; про образование потом напишу. Это так, мимоходом.
Следователи Комиссариата Иванов и Глеткин, только что поужинав, сидели
в столовой; накануне был допрошен уклонист Рубашов. Иванов чувствовал
гнетущую усталость, он расстегнул стоячий воротник и взгромоздил протез на
подставленный стул. Разливая по стаканам дешевое вино, которым торговали с
буфетного прилавка, он внимательно разглядывал Глеткина - тот сидел
совершенно прямо, отутюженный, перетянутый скрипучими ремнями, даже не сняв
кобуры с пистолетом, а ведь он устал не меньше Иванова.
- Что с Рубашовым? - спросил Глеткин.
- Пока ничего, - ответил Иванов, - но он по-прежнему логичен. Логика
вынудит его капитулировать.
- Логика не вынудит, - сказал Глеткин.
- Не бойся, вынудит, - сказал Иванов. - Когда он осмыслит свое
положение и сделает единственно возможные выводы, ему останется только
капитулировать. Его сейчас не следует трогать. Бумага, карандаш, покой и
курево - вот что заставит его признаться.
- Это не заставит, - сказал Глеткин.
- Я вижу, он тебя здорово разозлил. Глеткин вспомнил, как старик в
пенсне натягивал ботинок на драный носок.
- Не в нем дело, - ответил он. - Личность подследственного не имеет
значения. Ты применяешь неверные методы. Они никогда на него не подействуют.
- От Рубашова можно добиться капитуляции только логикой, - сказал
Иванов. - Жесткие методы тут не помогут. Он изготовлен из такого материала,
который под давлением становится крепче.
- Все это разговоры, - сказал Глеткин. - Что-то мне еще не встречались
люди, которые и правда могли бы выдержать любую дозу физического
воздействия. Сопротивляемость нашей нервной системы строго ограничена
законами природы.
- В твои руки лучше не попадаться, - с напряженной улыбкой сказал
Иванов. - Да ведь ты-то выдержал. - Он поднял глаза и с секунду смотрел на
глеткинский шрам.
История была хорошо известной. Однажды во время Гражданской войны
Глеткина сумели захватить враги. Они выбрили ему наголо череп, обвязали
голову свечным фитилем, зажгли его и стали требовать показаний. Через два
часа народноармейцы неожиданно выбили врагов из деревни. Глеткин, с
догоревшим до конца фитилем, был без сознания. Но он выдержал: враги ничего
от него не добились.
Глеткин спокойно смотрел на Иванова - ровным, ничего не выражающим
взглядом.
- А это тоже одни разговоры. Просто я вовремя потерял сознание. Еще
через минуту я бы заговорил. Тут все дело в физической конституции. -
Глеткин медленно допил вино; когда он ставил стакан на стол, форменные ремни
пронзительно скрипнули. - Придя в себя, я и не сомневался, что рассказал им
абсолютно все, но два пленных народноармейца доложили командиру, что я
смолчал. За это меня наградили орденом. Тут все дело в физической
конституции, и больше ничего. А остальное - сказки.
Иванов глотнул из своего стакана. Он уже очень много выпил.
- Интересно узнать, когда же ты создал свою гениальную теорию
конституции. Раньше ведь не было жестких методов. Раньше у нас были только
иллюзии. Общество, которое не мстит преступнику... Исправительные колонии с
цветочками и лужайками... Надо же додуматься до такой херни!
- Все это будет, - сказал Глеткин. - Твое сознание отравлено цинизмом.
А я вот уверен: через сотню лет мы выполним все, что когда-то задумали. Но
сначала нам надо разгромить врага. Для этого хороши любые методы. У нас была
лишь одна иллюзия - что все трудности уже позади. Когда меня сюда перевели,
я тоже считал, что враг разгромлен. Да большинство из нас - почти весь
Аппарат - думали в точности так же, как я. Мы мечтали о колониях с садами. И
это была явная ошибка. Через сто лет мы добьемся возможности апеллировать к
разуму правонарушителя. А сейчас мы боремся с классовым врагом, и у нас есть
единственная возможность - использовать его физическую конституцию, чтобы,
если возникнет необходимость, раздавить его физически и морально.
Иванов подумал, не пьян ли Глеткин. Но глядя в его по-всегдашнему
спокойные, решительно ничего не выражающие глаза, понял, что тот совершенно
трезв. Неопределенно улыбнувшись, Иванов спросил:
- И у тебя, значит, нет никаких сомнений, что я циник, а ты моралист?
Глеткин не ответил. Он сидел прямо, отутюженный, с кобурой на поясном
ремне, от которого разило свежей кожей. Немного помолчав, он снова
заговорил:
- Когда мы думали, что колонии с садами можно открывать, не разгромив
врагов, доставили мне как-то на допрос крестьянина. Тогда мы всех
допрашивали вежливо. Шло обобществление крестьянских хозяйств, а мой под-
следственный спрятал зерно. Я с ним строго придерживался инструкций:
объяснил, что страна нуждается в хлебе - кормить рабочих и продавать на
экспорт, за оборудование для нашей промышленности... так вот пусть он,
пожалуйста, скажет, где он припрятал излишки зерна. Крестьянин, когда его ко
мне доставили, думал, что его начнут избивать: знаю я таких, сам из деревни.
А я вдруг начал вежливый разговор: стал убеждать, называл "гражданином" - и
он решил, что следователь спятил. Или просто дурак, от природы. Я его
убеждал, помню, минут тридцать. Он-то, конечно, и рта не раскрыл - ковырял
пальцем то в носу, то в ушах. Ну, а я продолжал его уговаривать, хотя с
самой первой минуты видел, что он считает меня дураком, а поэтому даже и
слушать не хочет. Такие, как он, слов не понимают. А когда им было учиться
понимать - во время многовековой спячки? И все же я придерживался
инструкций: мне тогда и в голову не приходило, что бывают какие-то другие
методы... Я допрашивал, без всякого толку, по двадцать и по тридцать
крестьян в день. Другие мои товарищи - тоже. Жадность этих сонных скупердяев
ставила под угрозу нашу Революцию. Рабочие в городах пухли с голоду,
народноармейцы постоянно недоедали, без зерна никто не давал нам кредитов
для создания своей военной индустрии, буржуазные государства готовились к
интервенции. Крестьяне прятали по разным закутам миллионов на двести золотых
денег и зарывали в землю половину урожаев. Мы уважительно говорили им
"граждане", а они лениво лупали зенками и считали нас последними дураками...
Третий допрос моего крестьянина был назначен на час ночи: тогда все наши
следователи работали по восемнадцать часов в сутки и больше. Крестьянина
разбудили; голова у него со сна, конечно, не работала; тут-то он у меня во
всем и признался. Я стал допрашивать преступников ночью... Одна
подследственная ждала до утра, пока я вызову ее на допрос: стульев у нас в
коридоре не было, ей пришлось всю ночь простоять. И вот, когда ее ввели в
кабинет, она просто-напросто рухнула на стул; посреди допроса она уснула. Я
разбудил ее, задал вопрос, она ответила и опять уснула. Мне пришлось
разбудить ее снова; тогда она быстро во всем призналась, не читая, подписала
протокол допроса и таким образом заслужила сон. Ее муж, матерый бандит,
припрятал в амбаре два пулемета и заставлял крестьян сжигать зерно; пулеметы
подкрепляли его видения: ему регулярно являлся антихрист. Его жена всю ночь
стояла из-за небрежности моего помощника; я начал поощрять такую
небрежность; особенно упрямые дожидались допроса по сорок восемь часов
подряд; простояв двое суток у дверей кабинета, они начинали понимать
слова...
Следователи Комиссариата Иванов и Глеткин, только что поужинав, сидели
в столовой; накануне был допрошен уклонист Рубашов. Иванов чувствовал
гнетущую усталость, он расстегнул стоячий воротник и взгромоздил протез на
подставленный стул. Разливая по стаканам дешевое вино, которым торговали с
буфетного прилавка, он внимательно разглядывал Глеткина - тот сидел
совершенно прямо, отутюженный, перетянутый скрипучими ремнями, даже не сняв
кобуры с пистолетом, а ведь он устал не меньше Иванова.
- Что с Рубашовым? - спросил Глеткин.
- Пока ничего, - ответил Иванов, - но он по-прежнему логичен. Логика
вынудит его капитулировать.
- Логика не вынудит, - сказал Глеткин.
- Не бойся, вынудит, - сказал Иванов. - Когда он осмыслит свое
положение и сделает единственно возможные выводы, ему останется только
капитулировать. Его сейчас не следует трогать. Бумага, карандаш, покой и
курево - вот что заставит его признаться.
- Это не заставит, - сказал Глеткин.
- Я вижу, он тебя здорово разозлил. Глеткин вспомнил, как старик в
пенсне натягивал ботинок на драный носок.
- Не в нем дело, - ответил он. - Личность подследственного не имеет
значения. Ты применяешь неверные методы. Они никогда на него не подействуют.
- От Рубашова можно добиться капитуляции только логикой, - сказал
Иванов. - Жесткие методы тут не помогут. Он изготовлен из такого материала,
который под давлением становится крепче.
- Все это разговоры, - сказал Глеткин. - Что-то мне еще не встречались
люди, которые и правда могли бы выдержать любую дозу физического
воздействия. Сопротивляемость нашей нервной системы строго ограничена
законами природы.
- В твои руки лучше не попадаться, - с напряженной улыбкой сказал
Иванов. - Да ведь ты-то выдержал. - Он поднял глаза и с секунду смотрел на
глеткинский шрам.
История была хорошо известной. Однажды во время Гражданской войны
Глеткина сумели захватить враги. Они выбрили ему наголо череп, обвязали
голову свечным фитилем, зажгли его и стали требовать показаний. Через два
часа народноармейцы неожиданно выбили врагов из деревни. Глеткин, с
догоревшим до конца фитилем, был без сознания. Но он выдержал: враги ничего
от него не добились.
Глеткин спокойно смотрел на Иванова - ровным, ничего не выражающим
взглядом.
- А это тоже одни разговоры. Просто я вовремя потерял сознание. Еще
через минуту я бы заговорил. Тут все дело в физической конституции. -
Глеткин медленно допил вино; когда он ставил стакан на стол, форменные ремни
пронзительно скрипнули. - Придя в себя, я и не сомневался, что рассказал им
абсолютно все, но два пленных народноармейца доложили командиру, что я
смолчал. За это меня наградили орденом. Тут все дело в физической
конституции, и больше ничего. А остальное - сказки.
Иванов глотнул из своего стакана. Он уже очень много выпил.
- Интересно узнать, когда же ты создал свою гениальную теорию
конституции. Раньше ведь не было жестких методов. Раньше у нас были только
иллюзии. Общество, которое не мстит преступнику... Исправительные колонии с
цветочками и лужайками... Надо же додуматься до такой херни!
- Все это будет, - сказал Глеткин. - Твое сознание отравлено цинизмом.
А я вот уверен: через сотню лет мы выполним все, что когда-то задумали. Но
сначала нам надо разгромить врага. Для этого хороши любые методы. У нас была
лишь одна иллюзия - что все трудности уже позади. Когда меня сюда перевели,
я тоже считал, что враг разгромлен. Да большинство из нас - почти весь
Аппарат - думали в точности так же, как я. Мы мечтали о колониях с садами. И
это была явная ошибка. Через сто лет мы добьемся возможности апеллировать к
разуму правонарушителя. А сейчас мы боремся с классовым врагом, и у нас есть
единственная возможность - использовать его физическую конституцию, чтобы,
если возникнет необходимость, раздавить его физически и морально.
Иванов подумал, не пьян ли Глеткин. Но глядя в его по-всегдашнему
спокойные, решительно ничего не выражающие глаза, понял, что тот совершенно
трезв. Неопределенно улыбнувшись, Иванов спросил:
- И у тебя, значит, нет никаких сомнений, что я циник, а ты моралист?
Глеткин не ответил. Он сидел прямо, отутюженный, с кобурой на поясном
ремне, от которого разило свежей кожей. Немного помолчав, он снова
заговорил:
- Когда мы думали, что колонии с садами можно открывать, не разгромив
врагов, доставили мне как-то на допрос крестьянина. Тогда мы всех
допрашивали вежливо. Шло обобществление крестьянских хозяйств, а мой под-
следственный спрятал зерно. Я с ним строго придерживался инструкций:
объяснил, что страна нуждается в хлебе - кормить рабочих и продавать на
экспорт, за оборудование для нашей промышленности... так вот пусть он,
пожалуйста, скажет, где он припрятал излишки зерна. Крестьянин, когда его ко
мне доставили, думал, что его начнут избивать: знаю я таких, сам из деревни.
А я вдруг начал вежливый разговор: стал убеждать, называл "гражданином" - и
он решил, что следователь спятил. Или просто дурак, от природы. Я его
убеждал, помню, минут тридцать. Он-то, конечно, и рта не раскрыл - ковырял
пальцем то в носу, то в ушах. Ну, а я продолжал его уговаривать, хотя с
самой первой минуты видел, что он считает меня дураком, а поэтому даже и
слушать не хочет. Такие, как он, слов не понимают. А когда им было учиться
понимать - во время многовековой спячки? И все же я придерживался
инструкций: мне тогда и в голову не приходило, что бывают какие-то другие
методы... Я допрашивал, без всякого толку, по двадцать и по тридцать
крестьян в день. Другие мои товарищи - тоже. Жадность этих сонных скупердяев
ставила под угрозу нашу Революцию. Рабочие в городах пухли с голоду,
народноармейцы постоянно недоедали, без зерна никто не давал нам кредитов
для создания своей военной индустрии, буржуазные государства готовились к
интервенции. Крестьяне прятали по разным закутам миллионов на двести золотых
денег и зарывали в землю половину урожаев. Мы уважительно говорили им
"граждане", а они лениво лупали зенками и считали нас последними дураками...
Третий допрос моего крестьянина был назначен на час ночи: тогда все наши
следователи работали по восемнадцать часов в сутки и больше. Крестьянина
разбудили; голова у него со сна, конечно, не работала; тут-то он у меня во
всем и признался. Я стал допрашивать преступников ночью... Одна
подследственная ждала до утра, пока я вызову ее на допрос: стульев у нас в
коридоре не было, ей пришлось всю ночь простоять. И вот, когда ее ввели в
кабинет, она просто-напросто рухнула на стул; посреди допроса она уснула. Я
разбудил ее, задал вопрос, она ответила и опять уснула. Мне пришлось
разбудить ее снова; тогда она быстро во всем призналась, не читая, подписала
протокол допроса и таким образом заслужила сон. Ее муж, матерый бандит,
припрятал в амбаре два пулемета и заставлял крестьян сжигать зерно; пулеметы
подкрепляли его видения: ему регулярно являлся антихрист. Его жена всю ночь
стояла из-за небрежности моего помощника; я начал поощрять такую
небрежность; особенно упрямые дожидались допроса по сорок восемь часов
подряд; простояв двое суток у дверей кабинета, они начинали понимать
слова...
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-07-22 06:45 am (UTC)— Ну, у вас дело чистое. Строевой. Корниловская дивизия эвакуировалась из Новороссийска и вы с нею. В Белой армии с 1918 года, в плен попали не по собственному хотению, значит — активный белогвардеец. Значит, отправим вас в лагерь для контриков в Рязанскую губернию, в монастырь. Там у нас много таких, как вы. Вас учили воевать, а там теперь будут учить работать. Всё. Идите!
Выхожу из комнаты, выводной ведет меня обратно. Все спят, так как уже очень поздно.
Утром заявил своим приятелям, куда меня направляют.
— Ну и с нами то же будет, — грустно промолвил кто-то.
Здесь же узнал, что большевиками многие монастыри переделаны в лагеря (тюрьмы), кельи — в камеры. В эти новые тюрьмы они и гнали военнопленных и политических преступников. И действительно, в последующие две ночи были вызваны и остальные мои товарищи и получили такой же приговор. Делали догадки насчет тех списков, которые велись у следователя и по которым нас проверяли, и пришли к выводу, что в эти списки включены, по мнению большевистских заправил, особенно активные деятели Белого движения, с которыми были у них особые счеты».
«Нужно отметить, что, очевидно, в связи с окончанием военных действий в Крыму надзор за нами почти отсутствовал, а так как железная дорога находилась в плачевном состоянии, то вопрос о нашей отправке в лагерь откладывался на неопределенное время. Таким ослабленным надзором воспользовались многие. Исчезли махновцы и несколько человек из нашей группы. Куда-то отправили всех невоеннопленных, а взамен пригнали наших врангелевцев, попавших в плен уже в северной части Крыма. Их гнали пешим порядком из Херсона, а оттуда по железной дороге в Кременчуг. Были они так же плохо одеты, как и мы».
- Из воспоминаний А.Тереньтьева (Корниловская артиллерийская бригада)
Впервые опубликовано : "Вестник первопрошодника" 1968-год. №84-85. Лос-Анжелес США.
no subject
Date: 2011-07-22 05:17 am (UTC)no subject
Date: 2011-07-22 05:39 am (UTC)гугл из ё фрэндАртур Кестлер, "слепящая тьма"no subject
Date: 2011-07-22 05:42 am (UTC)а я то и подумал - знакомая штука.
"Щепку" читали?
no subject
Date: 2011-07-22 05:49 am (UTC)no subject
Date: 2011-07-22 05:53 am (UTC)И, всё таки, я тоже такие следы встречал - чего стоит только факт отпускания на поруки Корнилова в самом начале.
Хотя х/л не аргумент, конечно.
no subject
Date: 2011-07-22 06:43 am (UTC)no subject
Date: 2011-07-22 06:56 am (UTC)no subject
Date: 2011-07-22 06:41 am (UTC)«Недели через две после большевистского переворота к нам в тюрьму явился комиссар-большевик. В это время мы уже были развезены из Петропавловской крепости по разным тюрьмам. Меня содержали в бывшей долговой тюрьме в Казачьем переулке. Нас всех собрали в коридоре, и явившийся большевистский комиссар начал опрашивать, кто за что сидит. Большинство было растратчики. Когда очередь дошла до нас, начальник тюрьмы сказал: «А это политические». Комиссар удивился: какие теперь у нас политические? Начальник разъяснил, что это деятели старого режима, арестованные по приказанию следственной комиссии Муравьёва. Комиссар потребовал более точных разъяснений и в конце концов заявил, что считает наше содержание под стражей неправильным и несправедливым: « Они по-своему служили своему правительству и выполняли его приказания. За что их держать?»
Через несколько дней начались освобождения. Из нашей группы освободили почти всех. Только бывший министр Хвостов, относительно которого было доказано, что он совершил хищение казенных денег, остался в тюрьме. Да ещё Протопопов был не освобожден, а лишь переведен в больницу, в которой правда, за ним наблюдали только врачи. Меня освободили , обязав подпиской явиться по требованию следственных властей.
Так дело шло до весны. Приблизительно в апреле у меня был очень интересный разговор с бывшим министром Протопоповым, который мне много объяснил из событий периода, предшествовавшего революции.
Вскоре после этой нашей беседы отношение большевиков, до того очень снисходительное к нам «сановникам старого режима», начало заметно меняться. В это время произошло восстание Краснова на Дону, переворот Скоропадского на Украине, началось восстание чехословаков на Волге. Атмосфера становилась всё более и более тревожной…
Так как я был родом с Украины, то мне было очень легко оптироваться в качестве украинского гражданина, и с ближайшим же этапом украинских граждан, которые тогда свободно пропускались большевиками, я отправился на юг»
А.В.Герасимов НА ЛЕЗВИИ С ТЕРРОРИСТАМИ