нил постман
Jan. 7th, 2011 02:10 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aridmoorsАмерика была основана интеллектуалами – редкое явление в истории современных народов. «Отцы-основатели» - пишет Ричард Хофштадтер - «были мудрецы, ученые, люди широкого кругозора, многие из них имели классическое образование, и они использовали свои обширные познания в истории, политике и законе для решения неотложных проблем своего времени.» Общество, сформированное такими людьми, нелегко направить в противоположную сторону. Мы можем даже сказать, что Америка была основана такими интеллектуалами, чтобы избавиться от которых, потребовались два столетия и революция в средствах коммуникации.
Влияние печатного слова во всех сферах общественного дискурса было постоянным и действенным не только из-за количества печатной продукции, но и из-за ее монополии. Я подчеркиваю этот аспект специально для тех, кто не может или не хочет признать, что информационная среда того времени была полностью отлична от современной. Так, иногда можно услышать от кого-нибудь, что количество печатной продукции, доступной человеку, сегодня больше, чем когда-либо в истории. Это действительно так. Однако в 17, 18 и 19 веках печатная продукция была вообще всем, что было доступно человеку. Не существовало ни фильмов, ни радио, ни фотографий, ни музыкальных записей. Не было телевидения. Все общественные дела, таким образом, были направляемы в печать, и выражены в печати, и печатное слово стало моделью, метафорой и мерой всех обсуждений. Влияние линейной, аналитической структуры печатной речи, и, в особенности, пояснительной прозы, ощущалось повсюду. Например, в том, как люди говорили. Токвиль заметил в своей «Демократии в Америке»: «Американец», - писал он, - «не способен разговаривать, однако способен дискутировать, поэтому всякая его речь превращается в доклад. Он говорит с тобой как если бы он обращался к собранию, и когда ему случается выказывать теплые чувства, он говорит человеку, к которому обращается, «джентльмены».
Эта странная особенность говорит не столько об упрямстве американца, сколько о том, что он строит свою речь по образцу печатной. Поскольку печатные обращения безличны и адресуются невидимой аудитории, то то, что описывает Токвиль, есть разновидность «печати в устной форме».
Однако важно не столько то, что печатное слово влияло на форму высказываний, сколько то, что оно влияло на их содержание. Для тех моих читателей, которые найдут это утвреждение «слишком маклюэновским», я предлагаю Карла Маркса: «Возможна ли гомеровская Илиада», - риторически вопрошает он, - «в условиях существования печати и копировальных машин? Исчезновение пения, поэзии, рассказывания и музы вообще с изобретением книгопечатания неизбежно, ибо исчезают условия, нужные для их существования» [В отсутствие способов записи информации рифма и ритм – естественный способ легче запоминать большие массивы текста наизусть, образность сказок тоже этому помогает, с появлением печати необходимость в поэмах отпадает, они становятся «вычурной красотой»].
Первый из семи известных дебатов между А. Линкольном и С. Дугласом произошел 21 августа 1858 года в Иллинойсе. Они договорились, что сначала Дуглас будет говорить в течение часа, затем Линкольн возьмет слово и будет отвечать Дугласу в течение полутора часов; затем Дуглас возьмет еще полтора часа, чтобы в свою очередь ответить Линкольну. Эти дебаты были значительно короче, чем те, к которыми эти двое джентльменов привыкли. В сущности, им уже приходилось сталкиваться ранее, и все предыдущие дискуссии были длиннее и утомительнее. Например, 16 октября 1854 года, в Иллинойсе, Дуглас обратился к Линкольну с трехчасовой речью, на которую Линкольн, согласно договоренности, должен был отвечать. Когда подошла его очередь, Линкольн обратил внимание аудитории на тот факт, что было уже 5 часов вечера, и что его ответ, по всей вероятности, займет прмерно столько же времени, сколько дугласовский, и что затем Дугласу в свою очередь еще положен ответ. Поэтому он предложил, чтобы аудитория разошлась по домам, пообедала и вернулась со свежими силами слушать продолжение дебатов. Аудитория любезно согласилась, и все прошло по сценарию, предложенному Линкольном. Какого же рода была эта аудитория? Кто были эти люди, способные с такой охотой слушать рассуждения в течение семи часов? Следует отметить, что Дуглас и Линкольн не были кандидатами в президенты, в момент описываемых дебатов они не были даже кандидатами в американский сенат. Однако их аудиторию не заботил их официальный статус. Ибо это были люди, считавшие события подобного рода неотъемлемой частью их политического образования, обязательными для их социальной жизни.
Обычно такие выступления проводились вместе с окружными ярмарками или ярмарками штата, и на них присутствовало много выступающих, каждому из которых отводилось около трех часов на речь. И, поскольку предпочиталось, чтобы спикеры не уходили без ответа, их оппоненты также получали равное количество времени. Был весьма распространен также обычай агитационных выступлений [дословно stump speaker, «спикер-на-пне»], особенно в западных штатах. Некий агитатор находил обрубок упавшего дерева или эквивалентное ему место, собирал толпу и, по известному выражению «take the stump» - ораторствовал в течение двух или трех часов. Хотя аудитория, как правило, относилась к спикеру с уважением и внимание, она не была ни тихой, ни безучастной. Так, на дебатах Линкольна-Дугласа люди подбадривали говоривших выкриками (You tell 'em, Abe!) и или короткими насмешками над оппонентом (Answer that one, if you can!). Аплодисменты были частым явлением, и употреблялись в ответ на юмор, элегантную фразу или особо убедительный довод. На упомянутом первом дебате Дуглас ответил на длинные аплодисменты замечательным предложением, многое поясняющим относительно тогдашней культуры: «Друзья мои», - сказал он, «я был бы более почтен тишиной, нежели аплодисментами, в дебатах по этому вопросу. Я желаю обратиться к вашему суду, вашему разуму и вашему понимаю, а не к вашим чувствам и предпочтениям».
Трудно что-либо сказать о «суде» и «разуме» указаной аудитории, однако мы можем многое предположить насчет ее «понимания». Во-первых, объем внимания этих людей был явно исключительным по современным стандартам. Есть ли в современной Америке аудитория, способная выдержать семичасовую лекцию? Или пятичасовую? Трехчасовую? Особенно если она не сопровождается никакими картинками?
Во-вторых, у этой аудитории должна быть в наличии не менее исключительная способность воспринимать на слух длинные и сложные предложения. Так, Дуглас включил в свою часовую речь три длинных, оформленных юридическим языком резолюции об отмене рабства. Линкольн в своем ответе цитировал еще более длинные пассажи из своих предшествующих речей. Как бы ни хвалили линкольновский «краткий стиль», структура его речей всегда была замысловатой и с подтектом, как и у Дугласа. Во втором дебате, например, Линкольн употребил в ответе Дугласу такое предложение:
«Вы наверняка заметите, что я не смогу всего за полчаса коснуться всех тех вещей, которые в течение полутора часов может обсудить такой знающий человек, как судья Дуглас; и потому я надеюсь, что, если в процессе моего выступления вы найдете что-либо, о чем судья Дуглас высказался и о чем вы желали бы услышать от меня, но о чем я не предоставил вам своего комментария, вы будете иметь в виду, что с моей стороны представляется невозможным всесторонне охватить его обращение».
Сложно представить себе современного обитателя Белого Дома, способного конструировать подобные предложения в таких обстоятельствах. И даже если бы упомянутый и мог это делать, он, без сомнения, рисковал бы безвозвратно утратить понимание и внимание своей аудитории. Людям «телевизионной культуры» нужен простой язык как в аудиальном, так и в визуальном смысле, и они в определенных обстоятельствах готовы даже на то, чтобы потребовать его в законном порядке. Геттисбергская речь для аудитории 1985 года была бы почти полностью непонятной. Аудитория Линкольна-Дугласа, по всей видимости, обладала глубоким пониманием обсуждемых проблем, и это понимание включало знание истории и сложных политических подоплек. В первом дебате Дуглас включил семь вопросов Линкольну, которые были бы полностью бессмысленны, если бы аудитория не знала об известном случае Дрэда Скотта, о ссоре между Дугласом и Перзидентом Бьюкененом, о несогласии демократов, о политической платформе за отмену рабства и линкольновской речи «Половинчатая палата». Далее в своей речи он подчеркнул тонкие различия между тем, что он вынужден говорить и тем, во что он на самом деле верит – ход, на который он никогда бы не осмелился, если бы не был уверен, что аудитория его поймет. В заключение нужно сказать, что даже когда спикеры использовали более низкопробные орудия дебатов (т.е. обзывались и делали обобщения), и тогда они продолжали прибегать к сложным риторическим формам – сарказму, иронии, парадоксу, скрупулезной метафоре, тщательному различению и указанию на противоречия в речи соперника – методы, которые не могли бы иметь успеха, если бы аудитория не могла их полностью различить и понять.
Было бы ошбикой, однако, создать впечатление что эта аудитория 1858 года состояла из высоколобых интеллектуалов. Все дебаты Линкольна-Дугласа проходили в атмфосфере фестиваля. В перерывах между дебатами играли музыканты, торговцы продавали свое барахло, бегали дети, продавалось спиртное. Это были важные события общественной жизнии, что, однако, ничуть их не опошляло. Как я уже замечал, для людей того времени интеллектуальная жизнь и политические дела были неразрывно связаны с общественной жизнью. И спикеры, и аудитория были привычны к ораторствованиям, которые можно охарактеризовать как «литературные». При всей шумихе и социализации, присутствовавшей в событии, спикеры ничего не предлагали, а слушателям ничего не ожидали, кроме речи. И речь, которая им предлагалась, была создана по образцу письменной. Для любого, кто знаком с речами Линкольна и Дугласа, это очевидно от начала и до конца.
Это правда, что среди аудитории были также едва грамотные жители отдаленных районов и иммигранты, для которых английский язык все еще был чуждым. Правда также и то, что к 1858 году и телеграф, и фотография – авангард новой эпистемологии, который положил конец Эпохе Разума - были изобретены. Однако последствия этого стали видны лишь в 20 столетии. Во времена Линкольна и Дугласа Америка представляла собой расцвет выдающейся книжной культуры. В 1858 Эдвину Маркхему было 6 лет, Марку Твену – 23, Эмили Дикинсону – 28; Уитмену и Джеймсу Расселу Лоуэллу – 39; Торо – 41, Мелвиллу – 45, Лонгфелло – 51, Готорну и Эмерсону – 54 и 55; По умер 9 лет до того.
Все это подводит нас к вопросу о том, каковы последствия письменной, или типографической парадигмы для публичного дискурса? Каковы свойства его содержания? Что он требует от аудитории? Какие виды мышления он поощряет?
Начать следует с указания того очевидного факта, что письменное слово, как и речь, основанная на нем, имеет в наличии содержание. Это утверждение может показаться странным, однако, поскольку я вскоре покажу, что большая часть общественного дискурса сегодня имеет минимум содержания, я хочу сейчас подчеркнуть эту мысль. Во всех случаях, когда язык – и особенно язык, управляемый законами письма – используется как основной способ передачи информации, результатом становятся идея, факт, утверждение. Идея может быть банальной, факт неуместным, а утверждение ложным, однако покуда язык направляет мышление, от смысла никуда не деться. Хотя некоторым время от времени это удается, все же чрезвычайно сложно ничего не сказать, когда употребляешь длинные письменные предложения. Слова мало для чего годятся, кроме своей роли носителей смысла. Письменное предложение заставляет автора сообщать смысл, читателя – понимать суть сказанного. А когда автор и читатель корпят над семантическим смыслом, они заняты самой напряженной и требовательной интеллектуальной деятельностью, самым серьезным вызовом интеллекту человека. Это особенно так в случае чтения, ибо авторам не всегда можно верить. Авторы иногда лгут, путаются, делают чрезмерные обобщения, игнорируют логику и здравый смысл. Читатель должен быть во всеоружии, пребывать в состоянии интеллектуальной готовности. Все ученые, занимавшиеся проблемой влияния чтения на мышление, от Эразма Роттердамского в 16-м веке до Елизаветы Эйзенштейн в 20-м, заключали, что этот процесс поощряет рациональность, что последовательная логичная структура письменных предложений воспитывает то, что Уолтер Онг назвал «аналитическое управление знанием».
Пользоваться письменным словом означает созидать последовательность мыслей, умение, которое требует навыков логического мышления, классификации и аргументации. Это означает обнаруживать ложь, нестыковки и обобщения, выявлять логические ошибки.
------
Где-то в этом месте должно стать ясно, во-первых, как чтение влияет на паттерны мышления, и почему читать всегда лучше, чем не читать (с точки зрения развития мозга и всяческих мыслительных способностей); а также должно стать ясно, что (по всей видимости) злобные власти задались целью не только уничтожить "письменную культуру" (это они уже практически сделали), но и вообще в потенциале лишить население такой пагубной привычки, как привычка к чтению, начисто. Ибо такая привычка, она, знаете, делает человека человеком. А это ж плохо. Человек, он должен быть животным, смотреть на портрет президента и истекать слюной подобострастия.
Последующие главы медленно и скрупулезно разъясняют, как же так, блин, случилось, что такая вот читательная Америка всего за два каких-то столетия выродилась и превратилась в кучу имбецилов, как это вообще возможно.
Влияние печатного слова во всех сферах общественного дискурса было постоянным и действенным не только из-за количества печатной продукции, но и из-за ее монополии. Я подчеркиваю этот аспект специально для тех, кто не может или не хочет признать, что информационная среда того времени была полностью отлична от современной. Так, иногда можно услышать от кого-нибудь, что количество печатной продукции, доступной человеку, сегодня больше, чем когда-либо в истории. Это действительно так. Однако в 17, 18 и 19 веках печатная продукция была вообще всем, что было доступно человеку. Не существовало ни фильмов, ни радио, ни фотографий, ни музыкальных записей. Не было телевидения. Все общественные дела, таким образом, были направляемы в печать, и выражены в печати, и печатное слово стало моделью, метафорой и мерой всех обсуждений. Влияние линейной, аналитической структуры печатной речи, и, в особенности, пояснительной прозы, ощущалось повсюду. Например, в том, как люди говорили. Токвиль заметил в своей «Демократии в Америке»: «Американец», - писал он, - «не способен разговаривать, однако способен дискутировать, поэтому всякая его речь превращается в доклад. Он говорит с тобой как если бы он обращался к собранию, и когда ему случается выказывать теплые чувства, он говорит человеку, к которому обращается, «джентльмены».
Эта странная особенность говорит не столько об упрямстве американца, сколько о том, что он строит свою речь по образцу печатной. Поскольку печатные обращения безличны и адресуются невидимой аудитории, то то, что описывает Токвиль, есть разновидность «печати в устной форме».
Однако важно не столько то, что печатное слово влияло на форму высказываний, сколько то, что оно влияло на их содержание. Для тех моих читателей, которые найдут это утвреждение «слишком маклюэновским», я предлагаю Карла Маркса: «Возможна ли гомеровская Илиада», - риторически вопрошает он, - «в условиях существования печати и копировальных машин? Исчезновение пения, поэзии, рассказывания и музы вообще с изобретением книгопечатания неизбежно, ибо исчезают условия, нужные для их существования» [В отсутствие способов записи информации рифма и ритм – естественный способ легче запоминать большие массивы текста наизусть, образность сказок тоже этому помогает, с появлением печати необходимость в поэмах отпадает, они становятся «вычурной красотой»].
Первый из семи известных дебатов между А. Линкольном и С. Дугласом произошел 21 августа 1858 года в Иллинойсе. Они договорились, что сначала Дуглас будет говорить в течение часа, затем Линкольн возьмет слово и будет отвечать Дугласу в течение полутора часов; затем Дуглас возьмет еще полтора часа, чтобы в свою очередь ответить Линкольну. Эти дебаты были значительно короче, чем те, к которыми эти двое джентльменов привыкли. В сущности, им уже приходилось сталкиваться ранее, и все предыдущие дискуссии были длиннее и утомительнее. Например, 16 октября 1854 года, в Иллинойсе, Дуглас обратился к Линкольну с трехчасовой речью, на которую Линкольн, согласно договоренности, должен был отвечать. Когда подошла его очередь, Линкольн обратил внимание аудитории на тот факт, что было уже 5 часов вечера, и что его ответ, по всей вероятности, займет прмерно столько же времени, сколько дугласовский, и что затем Дугласу в свою очередь еще положен ответ. Поэтому он предложил, чтобы аудитория разошлась по домам, пообедала и вернулась со свежими силами слушать продолжение дебатов. Аудитория любезно согласилась, и все прошло по сценарию, предложенному Линкольном. Какого же рода была эта аудитория? Кто были эти люди, способные с такой охотой слушать рассуждения в течение семи часов? Следует отметить, что Дуглас и Линкольн не были кандидатами в президенты, в момент описываемых дебатов они не были даже кандидатами в американский сенат. Однако их аудиторию не заботил их официальный статус. Ибо это были люди, считавшие события подобного рода неотъемлемой частью их политического образования, обязательными для их социальной жизни.
Обычно такие выступления проводились вместе с окружными ярмарками или ярмарками штата, и на них присутствовало много выступающих, каждому из которых отводилось около трех часов на речь. И, поскольку предпочиталось, чтобы спикеры не уходили без ответа, их оппоненты также получали равное количество времени. Был весьма распространен также обычай агитационных выступлений [дословно stump speaker, «спикер-на-пне»], особенно в западных штатах. Некий агитатор находил обрубок упавшего дерева или эквивалентное ему место, собирал толпу и, по известному выражению «take the stump» - ораторствовал в течение двух или трех часов. Хотя аудитория, как правило, относилась к спикеру с уважением и внимание, она не была ни тихой, ни безучастной. Так, на дебатах Линкольна-Дугласа люди подбадривали говоривших выкриками (You tell 'em, Abe!) и или короткими насмешками над оппонентом (Answer that one, if you can!). Аплодисменты были частым явлением, и употреблялись в ответ на юмор, элегантную фразу или особо убедительный довод. На упомянутом первом дебате Дуглас ответил на длинные аплодисменты замечательным предложением, многое поясняющим относительно тогдашней культуры: «Друзья мои», - сказал он, «я был бы более почтен тишиной, нежели аплодисментами, в дебатах по этому вопросу. Я желаю обратиться к вашему суду, вашему разуму и вашему понимаю, а не к вашим чувствам и предпочтениям».
Трудно что-либо сказать о «суде» и «разуме» указаной аудитории, однако мы можем многое предположить насчет ее «понимания». Во-первых, объем внимания этих людей был явно исключительным по современным стандартам. Есть ли в современной Америке аудитория, способная выдержать семичасовую лекцию? Или пятичасовую? Трехчасовую? Особенно если она не сопровождается никакими картинками?
Во-вторых, у этой аудитории должна быть в наличии не менее исключительная способность воспринимать на слух длинные и сложные предложения. Так, Дуглас включил в свою часовую речь три длинных, оформленных юридическим языком резолюции об отмене рабства. Линкольн в своем ответе цитировал еще более длинные пассажи из своих предшествующих речей. Как бы ни хвалили линкольновский «краткий стиль», структура его речей всегда была замысловатой и с подтектом, как и у Дугласа. Во втором дебате, например, Линкольн употребил в ответе Дугласу такое предложение:
«Вы наверняка заметите, что я не смогу всего за полчаса коснуться всех тех вещей, которые в течение полутора часов может обсудить такой знающий человек, как судья Дуглас; и потому я надеюсь, что, если в процессе моего выступления вы найдете что-либо, о чем судья Дуглас высказался и о чем вы желали бы услышать от меня, но о чем я не предоставил вам своего комментария, вы будете иметь в виду, что с моей стороны представляется невозможным всесторонне охватить его обращение».
Сложно представить себе современного обитателя Белого Дома, способного конструировать подобные предложения в таких обстоятельствах. И даже если бы упомянутый и мог это делать, он, без сомнения, рисковал бы безвозвратно утратить понимание и внимание своей аудитории. Людям «телевизионной культуры» нужен простой язык как в аудиальном, так и в визуальном смысле, и они в определенных обстоятельствах готовы даже на то, чтобы потребовать его в законном порядке. Геттисбергская речь для аудитории 1985 года была бы почти полностью непонятной. Аудитория Линкольна-Дугласа, по всей видимости, обладала глубоким пониманием обсуждемых проблем, и это понимание включало знание истории и сложных политических подоплек. В первом дебате Дуглас включил семь вопросов Линкольну, которые были бы полностью бессмысленны, если бы аудитория не знала об известном случае Дрэда Скотта, о ссоре между Дугласом и Перзидентом Бьюкененом, о несогласии демократов, о политической платформе за отмену рабства и линкольновской речи «Половинчатая палата». Далее в своей речи он подчеркнул тонкие различия между тем, что он вынужден говорить и тем, во что он на самом деле верит – ход, на который он никогда бы не осмелился, если бы не был уверен, что аудитория его поймет. В заключение нужно сказать, что даже когда спикеры использовали более низкопробные орудия дебатов (т.е. обзывались и делали обобщения), и тогда они продолжали прибегать к сложным риторическим формам – сарказму, иронии, парадоксу, скрупулезной метафоре, тщательному различению и указанию на противоречия в речи соперника – методы, которые не могли бы иметь успеха, если бы аудитория не могла их полностью различить и понять.
Было бы ошбикой, однако, создать впечатление что эта аудитория 1858 года состояла из высоколобых интеллектуалов. Все дебаты Линкольна-Дугласа проходили в атмфосфере фестиваля. В перерывах между дебатами играли музыканты, торговцы продавали свое барахло, бегали дети, продавалось спиртное. Это были важные события общественной жизнии, что, однако, ничуть их не опошляло. Как я уже замечал, для людей того времени интеллектуальная жизнь и политические дела были неразрывно связаны с общественной жизнью. И спикеры, и аудитория были привычны к ораторствованиям, которые можно охарактеризовать как «литературные». При всей шумихе и социализации, присутствовавшей в событии, спикеры ничего не предлагали, а слушателям ничего не ожидали, кроме речи. И речь, которая им предлагалась, была создана по образцу письменной. Для любого, кто знаком с речами Линкольна и Дугласа, это очевидно от начала и до конца.
Это правда, что среди аудитории были также едва грамотные жители отдаленных районов и иммигранты, для которых английский язык все еще был чуждым. Правда также и то, что к 1858 году и телеграф, и фотография – авангард новой эпистемологии, который положил конец Эпохе Разума - были изобретены. Однако последствия этого стали видны лишь в 20 столетии. Во времена Линкольна и Дугласа Америка представляла собой расцвет выдающейся книжной культуры. В 1858 Эдвину Маркхему было 6 лет, Марку Твену – 23, Эмили Дикинсону – 28; Уитмену и Джеймсу Расселу Лоуэллу – 39; Торо – 41, Мелвиллу – 45, Лонгфелло – 51, Готорну и Эмерсону – 54 и 55; По умер 9 лет до того.
Все это подводит нас к вопросу о том, каковы последствия письменной, или типографической парадигмы для публичного дискурса? Каковы свойства его содержания? Что он требует от аудитории? Какие виды мышления он поощряет?
Начать следует с указания того очевидного факта, что письменное слово, как и речь, основанная на нем, имеет в наличии содержание. Это утверждение может показаться странным, однако, поскольку я вскоре покажу, что большая часть общественного дискурса сегодня имеет минимум содержания, я хочу сейчас подчеркнуть эту мысль. Во всех случаях, когда язык – и особенно язык, управляемый законами письма – используется как основной способ передачи информации, результатом становятся идея, факт, утверждение. Идея может быть банальной, факт неуместным, а утверждение ложным, однако покуда язык направляет мышление, от смысла никуда не деться. Хотя некоторым время от времени это удается, все же чрезвычайно сложно ничего не сказать, когда употребляешь длинные письменные предложения. Слова мало для чего годятся, кроме своей роли носителей смысла. Письменное предложение заставляет автора сообщать смысл, читателя – понимать суть сказанного. А когда автор и читатель корпят над семантическим смыслом, они заняты самой напряженной и требовательной интеллектуальной деятельностью, самым серьезным вызовом интеллекту человека. Это особенно так в случае чтения, ибо авторам не всегда можно верить. Авторы иногда лгут, путаются, делают чрезмерные обобщения, игнорируют логику и здравый смысл. Читатель должен быть во всеоружии, пребывать в состоянии интеллектуальной готовности. Все ученые, занимавшиеся проблемой влияния чтения на мышление, от Эразма Роттердамского в 16-м веке до Елизаветы Эйзенштейн в 20-м, заключали, что этот процесс поощряет рациональность, что последовательная логичная структура письменных предложений воспитывает то, что Уолтер Онг назвал «аналитическое управление знанием».
Пользоваться письменным словом означает созидать последовательность мыслей, умение, которое требует навыков логического мышления, классификации и аргументации. Это означает обнаруживать ложь, нестыковки и обобщения, выявлять логические ошибки.
------
Где-то в этом месте должно стать ясно, во-первых, как чтение влияет на паттерны мышления, и почему читать всегда лучше, чем не читать (с точки зрения развития мозга и всяческих мыслительных способностей); а также должно стать ясно, что (по всей видимости) злобные власти задались целью не только уничтожить "письменную культуру" (это они уже практически сделали), но и вообще в потенциале лишить население такой пагубной привычки, как привычка к чтению, начисто. Ибо такая привычка, она, знаете, делает человека человеком. А это ж плохо. Человек, он должен быть животным, смотреть на портрет президента и истекать слюной подобострастия.
Последующие главы медленно и скрупулезно разъясняют, как же так, блин, случилось, что такая вот читательная Америка всего за два каких-то столетия выродилась и превратилась в кучу имбецилов, как это вообще возможно.
